2 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Никогда больше или Дайте еще

Никогда больше или Дайте еще

Войти

Интернет полон смешных роликов, как иностранцы пробуют русские блюда – окрошку, холодец, повторить селедку под шубой. «Никогда больше» — самое мягкое, что можно услышать в комментариях участников этих шоу. Но при этом, как показывает опыт идущего футбольного чемпионата, к нашей кухне иностранцы тянутся и пытаются понять ее.

Мы и сами испытали это двойственное отношение, когда пару лет назад на Всемирной выставке в Милане видели огромные очереди в наш, российский павильон. Где повара со всей страны угощали гостей кулебяками, блинами, соленой рыбой. То есть вроде бы интерес существует. Вот только пока этот интерес не как к кухне, которую можно есть каждый день. А как к экзотике. Ровно такое же любопытство проявляется европейцами и к сушеным насекомым из Вьетнама, и к жареной перуанской морской свинке. И кстати, не надо обижаться на такие сравнения. Мы, ведь, и сами порой именно так относимся ко всем этим зарубежным кулинарным изыскам. А о том, что русская кухня полна ставшей внезапно так популярной у нас высокой духовности иностранцы знать не обязаны.

Если же говорить серьезно, то у нашей русской кухни за рубежом судьба складывалась непросто. В совсем-совсем давние домостроевские времена ее, конечно, тоже знали. Немало иностранных купцов, дипломатов, военных бывали и в Новгороде, и в Москве. Нельзя сказать, что наша кухня им совсем не нравилась. Скажем, члены дипломатических миссий Герберштейн и Олеарий в XVI-XVII веках с изумлением описывают огромные русские пироги, лебедей и осетров за царским столом. Что не мешало им жаловаться на горький привкус всех блюд от испорченного топленого масла. А также пропитавший все запах чеснока, бывшего тогда неизменным ингредиентом любых наших блюд (кроме сладкого десерта).

То есть изумлялись, но никакого желания повторить и перенять эту кухню не было. Оставшаяся с давних пор байка говорит сама за себя о том, как иностранцы понимали нас: «У русских каждую ночь – преступление, — говорит в ужасе вернувшийся из Москвы француз. – По утрам на улицах вечно крики «L’assassin, l’assassin (убийца)». – Не понял иностранец, что это просто лососину продают…

В петровскую эпоху многое изменилось. И сама наша гастрономия семимильными шагами начала осваивать европейский опыт – продукты, утварь, кулинарные приемы. Но, конечно, не просто копируя иностранные блюда, а адаптируя к нашим реалиям. Создавая такие версии, которые были и изящны, и тонки, но одновременно и привычны нашим традиционным вкусам.

Так старинное тéльное эволюционировало в сторону рыбного паштета, а дедовское ушное превратилось в офранцуженное мясное рагу. Великая французская революция 1789-91 годов стала для России великой кулинарной революцией. Ведь именно тогда сотни французских поваров прибыли в Санкт-Петербург и Москву в поисках спокойной работы и известности. В бурном европейском море Россия тогда казалась им островком спокойствия. Куда они принесли свои знания и опыт.

Впрочем, это процесс был двусторонним. И классик французской кухни Мари-Антуан Карем, проработав всего несколько месяцев при русском дворе в 1819 году, сделал для нашей гастрономии очень много. Фактически он превратил ее в часть мирового кулинарного процесса, убрав множество средневековых черт – толстое ржаное тесто в пирогах, мучную заболтку в супах, жирность (чтоб ложка стояла!) в похлебках. И одновременно впервые познакомил европейскую публику с нашими блюдами.

Вот тогда-то – с 1820-30 годов и начинается триумфальное шествие русской гастрономии по Европе. Гурьевская каша, пожарские котлеты, поросенок с хреном, осетрина горячего копчения – все это становится привычным меню европейских ресторанов. Не то, чтобы каждодневным. Но и вполне знакомым иностранной публике.

Увы, гармония была недолгой. И начало XX века внесло трагические изменения, которых никто не мог ожидать. Изящная русская кухня осталась лишь в качестве наследия русской эмиграции в Париже и Берлине. А революционная России принялась за создание новой пролетарской кулинарии. Так что на некоторое время котлеты по-киевски и бефстроганов имели большую популярность в Европе и Америке, чем на своей родине. А салат Оливье приобрел по всему миру нынешнюю славу «русского салата».

Не все при СССР было так уж плохо в плане пропаганды нашей кухни. И усилия «Интуриста» приносили свои плоды – иностранцы знакомились с русскими блюдами. Впрочем, только лишь интуристами все часто и ограничивалось. И железный занавес успешно изолировал наших поваров от окружающего мира.

Вот почему не стоит удивляться нынешней странной ситуации, когда русская кухня за рубежом узнаваема лишь по этим старым воспоминаниям – пироги, блины, водка, да самовар. А откуда взяться другому, если мы и сами так думаем? Вот остановите на улице десять попавших человек и спросите: «Что такое русская кухня?» — Каких чудес только не услышите. Сосиски и чипсы будут не самым оригинальным ответом.

При этом множество наших поваров занимают призовые места на международных конкурсах, а московские рестораны с русской кухней входят в ТОП50 лучших заведений мира. Они пытаются донести до иностранных гостей простой факт: русская кухня может быть тонкой, вкусной, здоровой. Она далеко ушла как от домостроевского средневекового стандарта, так и от советского примитивизма. И вполне может стать частью мирового кулинарного контекста.

Вот только маленькое огорчение на этом пути у них есть. Гуляя по Парижу, вы никогда не натолкнетесь на вывеску «Ресторан французской кухни». Точно также не встретите заведение «итальянской кухни» в Риме или Флоренции. Просто потому, что там отечественная кухня – естественна. «А какая еще у нас может быть?» — искренне недоумевал бы местный житель. В Москве же можно пройти полгорода прежде, чем набредешь на ресторан с вывеской «русские блюда». Так стоит ли недоумевать, отчего это иностранцы не понимают нашу кухню, когда мы и сами не так уж и увлечены ею?

источник — p_syutkin
[1 ссылок 63 комментариев 5156 посещений]
читать полный текст со всеми комментариями

«Никогда больше или Дайте еще!»

Интернет полон смешных роликов, как иностранцы пробуют русские блюда – окрошку, холодец, повторить селедку под шубой. «Никогда больше» — самое мягкое, что можно услышать в комментариях участников этих шоу. Но при этом, как показывает опыт идущего футбольного чемпионата, к нашей кухне иностранцы тянутся и пытаются понять ее.

Мы и сами испытали это двойственное отношение, когда пару лет назад на Всемирной выставке в Милане видели огромные очереди в наш, российский павильон. Где повара со всей страны угощали гостей кулебяками, блинами, соленой рыбой. То есть вроде бы интерес существует. Вот только пока этот интерес не как к кухне, которую можно есть каждый день. А как к экзотике. Ровно такое же любопытство проявляется европейцами и к сушеным насекомым из Вьетнама, и к жареной перуанской морской свинке. И кстати, не надо обижаться на такие сравнения. Мы, ведь, и сами порой именно так относимся ко всем этим зарубежным кулинарным изыскам. А о том, что русская кухня полна ставшей внезапно так популярной у нас высокой духовности иностранцы знать не обязаны.

Если же говорить серьезно, то у нашей русской кухни за рубежом судьба складывалась непросто. В совсем-совсем давние домостроевские времена ее, конечно, тоже знали. Немало иностранных купцов, дипломатов, военных бывали и в Новгороде, и в Москве. Нельзя сказать, что наша кухня им совсем не нравилась. Скажем, члены дипломатических миссий Герберштейн и Олеарий в XVI-XVII веках с изумлением описывают огромные русские пироги, лебедей и осетров за царским столом. Что не мешало им жаловаться на горький привкус всех блюд от испорченного топленого масла. А также пропитавший все запах чеснока, бывшего тогда неизменным ингредиентом любых наших блюд (кроме сладкого десерта).

Читать еще:  Домашняя колбаса из говядины

То есть изумлялись, но никакого желания повторить и перенять эту кухню не было. Оставшаяся с давних пор байка говорит сама за себя о том, как иностранцы понимали нас: «У русских каждую ночь – преступление, — говорит в ужасе вернувшийся из Москвы француз. – По утрам на улицах вечно крики «L’assassin, l’assassin (убийца)». – Не понял иностранец, что это просто лососину продают…

В петровскую эпоху многое изменилось. И сама наша гастрономия семимильными шагами начала осваивать европейский опыт – продукты, утварь, кулинарные приемы. Но, конечно, не просто копируя иностранные блюда, а адаптируя к нашим реалиям. Создавая такие версии, которые были и изящны, и тонки, но одновременно и привычны нашим традиционным вкусам.

Так старинное тéльное эволюционировало в сторону рыбного паштета, а дедовское ушное превратилось в офранцуженное мясное рагу. Великая французская революция 1789-91 годов стала для России великой кулинарной революцией. Ведь именно тогда сотни французских поваров прибыли в Санкт-Петербург и Москву в поисках спокойной работы и известности. В бурном европейском море Россия тогда казалась им островком спокойствия. Куда они принесли свои знания и опыт.

Впрочем, это процесс был двусторонним. И классик французской кухни Мари-Антуан Карем, проработав всего несколько месяцев при русском дворе в 1819 году, сделал для нашей гастрономии очень много. Фактически он превратил ее в часть мирового кулинарного процесса, убрав множество средневековых черт – толстое ржаное тесто в пирогах, мучную заболтку в супах, жирность (чтоб ложка стояла!) в похлебках. И одновременно впервые познакомил европейскую публику с нашими блюдами.

Вот тогда-то – с 1820-30 годов и начинается триумфальное шествие русской гастрономии по Европе. Гурьевская каша, пожарские котлеты, поросенок с хреном, осетрина горячего копчения – все это становится привычным меню европейских ресторанов. Не то, чтобы каждодневным. Но и вполне знакомым иностранной публике.

Увы, гармония была недолгой. И начало XX века внесло трагические изменения, которых никто не мог ожидать. Изящная русская кухня осталась лишь в качестве наследия русской эмиграции в Париже и Берлине. А революционная России принялась за создание новой пролетарской кулинарии. Так что на некоторое время котлеты по-киевски и бефстроганов имели большую популярность в Европе и Америке, чем на своей родине. А салат Оливье приобрел по всему миру нынешнюю славу «русского салата».

Не все при СССР было так уж плохо в плане пропаганды нашей кухни. И усилия «Интуриста» приносили свои плоды – иностранцы знакомились с русскими блюдами. Впрочем, только лишь интуристами все часто и ограничивалось. И железный занавес успешно изолировал наших поваров от окружающего мира.

Вот почему не стоит удивляться нынешней странной ситуации, когда русская кухня за рубежом узнаваема лишь по этим старым воспоминаниям – пироги, блины, водка, да самовар. А откуда взяться другому, если мы и сами так думаем? Вот остановите на улице десять попавших человек и спросите: «Что такое русская кухня?» — Каких чудес только не услышите. Сосиски и чипсы будут не самым оригинальным ответом.

При этом множество наших поваров занимают призовые места на международных конкурсах, а московские рестораны с русской кухней входят в ТОП50 лучших заведений мира. Они пытаются донести до иностранных гостей простой факт: русская кухня может быть тонкой, вкусной, здоровой. Она далеко ушла как от домостроевского средневекового стандарта, так и от советского примитивизма. И вполне может стать частью мирового кулинарного контекста.

Вот только маленькое огорчение на этом пути у них есть. Гуляя по Парижу, вы никогда не натолкнетесь на вывеску «Ресторан французской кухни». Точно также не встретите заведение «итальянской кухни» в Риме или Флоренции. Просто потому, что там отечественная кухня – естественна. «А какая еще у нас может быть?» — искренне недоумевал бы местный житель. В Москве же можно пройти полгорода прежде, чем набредешь на ресторан с вывеской «русские блюда». Так стоит ли недоумевать, отчего это иностранцы не понимают нашу кухню, когда мы и сами не так уж и увлечены ею?

Никогда больше

Во имя Великой Победы сотрите надпись «Можем повторить!». Самой мысли о возможности любой новой войны нет места ни в праздники, ни в будни

  • Несколько лет назад накануне больших выборов я спросил у известного российского политика демократических взглядов, почему он не поднимает лозунг «Нет войне!». Эти слова могли бы стать после 2014 года главными для оппозиции, но шок и эйфория от крымской авантюры, похоже, оказались тогда слишком сильными для всего нашего общества. Присоединение новых территорий казалось беспроигрышным способом повысить рейтинги политиков, поэтому почти все оппоненты нынешней власти вынуждены были либо прямо приветствовать происходящее, либо смириться с тем, что для пацифизма сейчас неподходящее время. Страна нуждалась в больших идеях, так что с развитием нормальных отношений с соседями можно было повременить. Лозунг «Нет войне!» зазвучал из уст десятков и сотен активистов, но не стал своим для миллионов.

    Эйфория закончилась, рейтинги начали падать. Все, что осталось от «крымской весны» через пять лет, — ​это ощущение, что война возможна. Именно в реальность войны страна вкладывала свои ресурсы в последние пять лет. Ради нее мы пожертвовали и экономическим развитием, и настоящей исторической памятью, неизменно более сложной, чем сталинские, брежневские или нынешние агитки. Россия втянулась в новый затяжной конфликт с Западом, не имея для этого ни средств, ни жизненных причин. Давно нет Советского Союза, но россиянам, набравшим кредитов и привыкшим смотреть американские фильмы в мультизальных кинотеатрах, каким-то образом удалось внушить, что мы живем в кольце врагов.

    Психологическая реальность войны, ее присутствие в повседневном опыте и обыденных разговорах предполагает, что мы обречены определять себя через великое прошлое. Там — ​наши победы и наши праздники, в мирном настоящем, напротив, лишь скудная повседневность. О будущем и вовсе лучше не задумываться. Нормальная жизнь в любом случае не выдержит сравнения с героическими сагами.

    Если твердить людям, что стремиться к достойной жизни скучно, то предложение умереть за какую-нибудь идею, заодно прихватив с собой весь мир, перестает восприниматься как безумие.

    9 Мая, объективно главная дата для нашего народа, пережило за последнее десятилетие страшную трансформацию. Из института памяти День Победы превратился в источник воинственных заклинаний, обращенных к неопределенному числу врагов. Все, что придумано обычными людьми, нашими современниками, чтобы отдать дань погибшим в войне, перерабатывается в пищу для военной пропаганды. С каждым годом все длиннее и толще наши георгиевские ленточки. Официознее и роскошнее шествие «Бессмертного полка». Ежегодный военный парад, аналога которому нет ни в одной стране мира, становится все более циклопическим и зловещим.

    Читайте также

    Голоса Саур-Могилы. Война, прежде чем начаться, должна возникнуть в мозгу человека, наделенного властью

    Вторая мировая война была самым трагическим событием в истории человечества. Значительная часть этой трагедии пришлась на наши семьи — ​российские, но также украинские, белорусские, казахские — ​полный список был бы длинным.

    Наш долг перед ними заключается в том, чтобы развернуть вспять машину военной пропаганды. Пусть парады будут скромнее, зато у людей появится будущее.

    Читать еще:  Кабачки жареные на сковороде с чесноком

    Пусть станет меньше великих геополитических побед, но меньше и нищих стариков.

    Императив «никогда больше» придуман не нами и не вчера. Но, спустя пять лет после начала российской военной лихорадки, мы лучше понимаем его смысл. «Никогда больше» означает, что мы, граждане России, должны добиться нормализации отношений с Украиной. «Никогда больше» означает, что мы должны помнить, что война несет с собой страдания и смерть. «Никогда больше» означает, что мы не должны поддерживать тех, кто готов использовать оружие как политический аргумент.

    России нужно антивоенное движение, соразмерное ее исторической роли, и жители больших городов, особенно молодежь, уже разделяют ценности этого движения. Небывалого притока добровольцев у дверей российских военкоматов не наблюдалось в 2014 году, не наблюдается и сегодня. После страшного XX века россияне уже немного привыкли к мирной жизни и, кажется, не спешат снова примерять хаки. Нам осталось понять, что пассивного сопротивления военщине сегодня уже мало. Нужен ответ общества на милитаризацию России.

    смотрите спецвыпуск «новой газеты» к 9 мая: «никогда больше!»

    Большинство стран, в которых люди могут свободно выбирать свою жизнь и своих политиков, хорошо знают, что такое массовое антивоенное движение. Философ Бертран Рассел был осужден властями Великобритании за выступления против передачи Лондону ядерной бомбы. Индия получила свободу в результате пацифистских кампаний Ганди. Современное американское общество возникло в результате борьбы граждан за право не отправлять своих юношей во Вьетнам. За пацифизмом стоит великое искусство — ​от Хемингуэя и Гашека до Воннегута, от Чаплина до Кубрика. В России военной империи бросали вызов Лев Толстой, а затем академик Сахаров. Можем повторить.

    Читайте также

    Эпоха развитого милитаризма. Лев Гудков: В массовом сознании россиян не осталось других точек опоры, кроме мифа о Великой Победе

    Друзья!

    Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

    «Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

    Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.

    Никогда больше

    В мидрашах — нашей религиозно-нравственной литературе — есть история о том, как фараон, царь Египта, решал, что ему делать с евреями, когда те начали требовать свободы. Он обратился за советом к трем известным мудрецам и прорицателям того времени — Валааму, Итро и Иову. Валаам был злым человеком и сказал, что евреев надо держать в рабстве, а если они не повинуются — просто убить всех. Итро, наоборот, порекомендовал поскорее освободить евреев и позволить им уйти. А третий мудрец, Иов, промолчал, потому что решил, что его слова всё равно не будут приняты во внимание.

    Из Святых книг мы знаем, какие страдания потом пришлось претерпеть Иову. И мидраш прямым текстом говорит нам, что все эти беды случились с ним именно потому, что он промолчал, когда нужно было кричать. Он хотел остаться в стороне, когда решался вопрос о жизни и смерти множества людей, — и в этом его великая вина.

    Вот это, мне кажется, как раз история об ответственности за холокост. Обновленный закон об Институте национальной памяти вводит наказание за использование формулировки «польские лагеря смерти» и распространение других фактов об участии польской нации в холокосте, которые власти республики считают неправдивыми.

    Логика польских руководителей, принявших этот закон, по всей видимости, такова: в годы геноцида Польша не существовала как государство, это была территория, оккупированная нацистами, и местное население не имело никаких политических прав. Соответственно, поляки не могли запретить нацистам строить на их земле десятки концлагерей, где уничтожали евреев.

    Однако в такой страшной реальности люди вели себя по-разному. Были праведники мира — те, кто пытался спасти евреев, порой с риском для собственной жизни и для жизни своих близких. Этих праведников мы всегда будем помнить и благодарить — как мы всегда будем помнить и благодарить солдат Красной армии, освободивших лагеря и узников, которые там еще оставались. Были, к сожалению, коллаборационисты, которые сотрудничали с нацистскими палачами. С этими всё ясно, и нам понятно, что принятый сейчас в Польше закон на этих преступников не распространяется. Но остается открытым самый главный вопрос: а как с теми людьми, которые знали и молчали? Которые жили совсем рядом с Освенцимом и Треблинкой, знали, что там каждый день убивают, и ничего не сделали, ничего не сказали… фактически остались безразличны. Неужели эти люди не несут никакой моральной ответственности?

    Кто-то, наверное, возразит: «А что они могли сделать?» Человек всегда может что-то сделать, на то он и человек. На то ему Б-г и дал свободу выбора — единственному из всех живых существ. По крайней мере, он может и должен ощущать собственную ответственность за то, что происходит вокруг него.

    А если, как это сейчас предлагают, объявить, что никакой ответственности нет и, что называется, «закрыть главу» — это, увы, приведет к очень печальным результатам. Ведь история — это далеко не только прошлое: это прошлое, которое ежедневно и ежечасно оказывает влияние на настоящее. Да, холокост был явлением уникальным, сейчас, слава Б-гу, нет трагедий сходных по масштабу: но в десятках стран продолжает литься кровь невинных людей, в десятках стран совершаются преступления против человечества, теракты и, что, наверное, даже хуже, акты государственного терроризма. И отрицать сейчас ответственность за кровавое прошлое — это означает, по сути, оправдывать тех, кто сегодня видит и молчит!

    У каждого народа — да и, наверное, у каждого человека — есть тяжелые воспоминания о прошлом, о старых событиях, когда он не сделал то, что нужно было сделать. Проще всего попытаться убрать память о прошлом: например, снести какие-то памятники, а территорию прежнего концлагеря распахать и посеять там пшеницу. Это сделать легко. Но забыть черные страницы прошлого — значит обречь себя на повторение этого прошлого в будущем! Я убежден, что наш долг — помнить, говорить, учить. Извлекать правильные уроки из прошлого. Поэтому, в частности, Федерация еврейских общин России каждый год везет более тысячи студентов из самых разных городов нашей страны в Освенцим — чтобы увидели, чтобы помнили. Чтобы поняли.

    Эта акция проходит под лозунгом «Никогда больше». Чтобы никогда больше не было холокоста. Чтобы никогда больше не было войн. И не только это: участники акции клянутся, что никогда больше не будут молчать, если увидят несправедливость, что никогда больше не будут мириться со злом. С любым злом — даже в собственном дворе!

    Потому что вот еще один урок истории, который прямо сейчас приходит в наши с вами дворы. Насилие в школах — да, это началось на Западе, но уже и до нас дошло. Кто виноват? Несовершеннолетний хам, озверевший от безнаказанности, который начинает размахивать в классе топором? С ним всё понятно, с ним, я надеюсь, разберутся правоохранительные органы. Но тут же выясняется, что он уже давно издевался над теми, кто слабее, а окружающие молчали. А теперь они говорят: «Мы не виноваты, мы просто там стояли…»

    Читать еще:  С какой части говядины делают стейк

    Вот вам трагедия, от которой, как сейчас выясняется, никто не застрахован. Конечно, можно сказать, что это «совсем не тот уровень» — но жертвам насилия от этого не легче. Да и подняться «с уровня микро на уровень макро» можно на удивление быстро. Опять же, вспомните историю. 90 лет назад нацисты были обычным уличным хулиганьем в коричневых рубашках — а прошло каких-нибудь 15 лет, и они уже захватили большую часть Европы, покрыли ее густой сетью концлагерей и ежедневно убивали в них тысячи невинных людей!

    Раньше память о тех страшных событиях было хранить легко. Во многих семьях еще жили люди, прошедшие концлагеря или сражавшиеся в армиях антигитлеровской коалиции — память о войне и холокосте жила практически в каждом доме. Сейчас, когда с каждым годом наших дорогих ветеранов остается, к сожалению, всё меньше, мы должны тем более делать всё, чтобы их подвиг никогда не был забыт! Чтобы уроки холокоста твердо усваивались нашей молодежью, становились достоянием каждого следующего поколения.

    Автор — главный раввин России

    Мнение автора может не совпадать с позицией редакции

    Лучше делать новости, чем рассказывать о них.

    Интернет полон смешных роликов, как иностранцы пробуют русские блюда – окрошку, холодец, селедку под шубой. «Никогда больше» — самое мягкое, что можно услышать в комментариях участников этих шоу. Но при этом, как показывает опыт идущего футбольного чемпионата, к нашей кухне иностранцы тянутся и пытаются понять ее

    Кулебяки интересны, как и сушеные тараканы

    Мы и сами испытали это двойственное отношение, когда пару лет назад на Всемирной выставке в Милане видели огромные очереди в наш, российский павильон. Где повара со всей страны угощали гостей кулебяками, блинами, соленой рыбой. То есть вроде бы интерес существует.

    Вот только пока этот интерес не как к кухне, которую можно есть каждый день. А как к экзотике. Ровно такое же любопытство проявляется европейцами и к сушеным насекомым из Вьетнама, и к жареной перуанской морской свинке. И кстати, не надо обижаться на такие сравнения. Мы, ведь, и сами порой именно так относимся ко всем этим зарубежным кулинарным изыскам. А о том, что русская кухня полна ставшей внезапно так популярной у нас высокой духовности иностранцы знать не обязаны.

    Страшилки допетровской еды: чеснок и горькое масло

    Если же говорить серьезно, то у нашей русской кухни за рубежом судьба складывалась непросто. В совсем-совсем давние домостроевские времена ее, конечно, тоже знали. Немало иностранных купцов, дипломатов, военных бывали и в Новгороде, и в Москве. Нельзя сказать, что наша кухня им совсем не нравилась.

    Скажем, члены дипломатических миссий Герберштейн и Олеарий в XVI-XVII веках с изумлением описывают огромные русские пироги, лебедей и осетров за царским столом. Что не мешало им жаловаться на горький привкус всех блюд от испорченного топленого масла. А также пропитавший все запах чеснока, бывшего тогда неизменным ингредиентом любых наших блюд (кроме сладкого десерта).

    То есть изумлялись, но никакого желания повторить и перенять эту кухню не было. Оставшаяся с давних пор байка говорит сама за себя о том, как иностранцы понимали нас: «У русских каждую ночь – преступление, — говорит в ужасе вернувшийся из Москвы француз. – По утрам на улицах вечно крики «L’assassin, l’assassin (убийца)». – Не понял иностранец, что это просто лососину продают…

    Как Петр I кухню поменял

    В петровскую эпоху многое изменилось. И сама наша гастрономия семимильными шагами начала осваивать европейский опыт – продукты, утварь, кулинарные приемы. Но, конечно, не просто копируя иностранные блюда, а адаптируя к нашим реалиям. Создавая такие версии, которые были и изящны, и тонки, но одновременно и привычны нашим традиционным вкусам.

    Так старинное тéльное эволюционировало в сторону рыбного паштета, а дедовское ушное превратилось в офранцуженное мясное рагу. Великая французская революция 1789-91 годов стала для России великой кулинарной революцией. Ведь именно тогда сотни французских поваров прибыли в Санкт-Петербург и Москву в поисках спокойной работы и известности. В бурном европейском море Россия тогда казалась им островком спокойствия. Куда они принесли свои знания и опыт.

    Впрочем, это процесс был двусторонним. И классик французской кухни Мари-Антуан Карем, проработав всего несколько месяцев при русском дворе в 1819 году, сделал для нашей гастрономии очень много. Фактически он превратил ее в часть мирового кулинарного процесса, убрав множество средневековых черт – толстое ржаное тесто в пирогах, мучную заболтку в супах, жирность (чтоб ложка стояла!) в похлебках. И одновременно впервые познакомил европейскую публику с нашими блюдами.

    Русский обед на Всемирной выставке в Париже, 1867 год

    Вот тогда-то – с 1820-30 годов и начинается триумфальное шествие русской гастрономии по Европе. Гурьевская каша, пожарские котлеты, поросенок с хреном, осетрина горячего копчения – все это становится привычным меню европейских ресторанов. Не то, чтобы каждодневным. Но и вполне знакомым иностранной публике.

    Советская кухня глазами «Интуриста»

    Увы, гармония была недолгой. И начало XX века внесло трагические изменения, которых никто не мог ожидать. Изящная русская кухня осталась лишь в качестве наследия русской эмиграции в Париже и Берлине.

    А революционная России принялась за создание новой пролетарской кулинарии. Так что на некоторое время котлеты по-киевски и бефстроганов имели большую популярность в Европе и Америке, чем на своей родине. А салат Оливье приобрел по всему миру нынешнюю славу «русского салата».

    Не все при СССР было так уж плохо в плане пропаганды нашей кухни. И усилия «Интуриста» приносили свои плоды – иностранцы знакомились с русскими блюдами. Впрочем, только лишь интуристами все часто и ограничивалось. И железный занавес успешно изолировал наших поваров от окружающего мира.

    Москва, ресторан, шеф – все изменяется к лучшему?

    Вот почему не стоит удивляться нынешней странной ситуации, когда русская кухня за рубежом узнаваема лишь по этим старым воспоминаниям – пироги, блины, водка, да самовар. А откуда взяться другому, если мы и сами так думаем? Вот остановите на улице десять попавших человек и спросите: «Что такое русская кухня?» — Каких чудес только не услышите. Сосиски и чипсы будут не самым оригинальным ответом.

    При этом множество наших поваров занимают призовые места на международных конкурсах, а московские рестораны с русской кухней входят в ТОП50 лучших заведений мира. Они пытаются донести до иностранных гостей простой факт: русская кухня может быть тонкой, вкусной, здоровой. Она далеко ушла как от домостроевского средневекового стандарта, так и от советского примитивизма. И вполне может стать частью мирового кулинарного контекста.

    Вот только маленькое огорчение на этом пути у них есть. Гуляя по Парижу, вы никогда не натолкнетесь на вывеску «Ресторан французской кухни». Точно также не встретите заведение «итальянской кухни» в Риме или Флоренции. Просто потому, что там отечественная кухня – естественна. «А какая еще у нас может быть?» — искренне недоумевал бы местный житель.

    В Москве же можно пройти полгорода прежде, чем набредешь на ресторан нашей с вывеской «русские блюда». Так стоит ли недоумевать, отчего это иностранцы не понимают нашу кухню, когда мы и сами не так уж и увлечены ею?

    Другие колонки автора

    Секреты винегрета: чем русский отличается от французского

    Вот такой пряник: почему забыто любимое русское лакомство?

    Ужасы гастротуризма: почему на фестивалях русской кухни подают шашлык?

    Ссылка на основную публикацию
    Adblock
    detector