1 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Лепёшка из лебеды и кирпичик хлеба по карточкам

Лепёшка из лебеды и кирпичик хлеба по карточкам…

Всё дальше уходит от нас Великая Отечественная война. Всё меньше остаётся очевидцев того времени, а так хочется, чтобы в сердцах и памяти наших детей и внуков остались пусть малые, но с течением времени становящиеся значимыми воспоминания.

Мы пообщались с жителями нашего города, чье детство пришлось на 1941-1945 годы. Им тогда было по 5-10 лет.

Раиса Ивановна Новожилова, 1937 года рождения. Трудовая деятельность прошла в Красноуфимском строительном управлении – СУ-3. С мужем воспитали троих детей, у них три внука, три правнука.

«Жили мы с мамой, бабушкой и дедушкой в Соболях. Когда началась война, мне было 4 года, но я хорошо помню, как провожали на фронт в 1941 году брата моей мамы – Ивана Дудина. В этом же году его жене пришло известие о том, что он пропал без вести. Поиски сведений о его судьбе в течение всей её жизни не дали результатов. Помню, как пришёл с фронта без ноги папин брат Игоний. Посадил меня на коленки, дал кусочек сахарку и губную немецкую гармошку подарил. А я, глядя на обрубок ноги, спрашивала: «Айка, больно тебе, дядя?» Дядя Игоний только гладил меня по голове и плакал.

Помню, как жили в нашей небольшой избёнке эвакуированные – еврейская семья: мама Сара, сын Боря и дочка Геня, с которой мы были одного возраста. Сидя на печке, играли в тряпичные куклы. После войны семья уехала к себе на родину – в Израиль. Очень бы хотелось узнать, как сложилась судьба этой девочки Гени.

В Красноуфимске, помню, стояли танки, и к нам приходили кушать танкисты. Бабушка выставляла на стол всё, что было из нехитрых припасов. Бойцы ели и посматривали на печку, где из-за занавески выглядывали девочки: одна светловолосая – я, и с чёрными, как смородинки, глазами – Геня. Удивлялись, что мы такие разные, думая, что мы сёстры. После обеда доставали из своих вещмешков: кто тушёнку, кто немного сахару – и отдавали бабушке: «Вот вам, девчонок-то чем-то кормить надо…».

До сих пор жива в памяти такая картина: разбитый пассажирский поезд, попавший под бомбёжку, он стоял в тупике на железнодорожной станции. Мне было очень страшно, но мама взяла за руку: «Идём!». В вагонах лежали мёртвые люди, кто как: женщины и дети. Видимо, везли эвакуированных, но по дороге поезд разбомбили.

С бабушкой ходили из Соболей в Красноуфимск пешком в госпиталь, который располагался тогда в 1-й школе. Бабушка брала окровавленные бинты, и мы шли домой. Дома стирала их на стиральной доске, а после сушки я их сворачивала, потом несли обратно в госпиталь.

Помню вкус чёрного хлеба, который я несла из Соболей с железнодорожной станции: по пути обкусывая корочки небольшого кирпичика хлеба. Однажды отправили меня с двоюродным братом Лёнькой за хлебом с карточками. Дедушка работал на железной дороге, и ему полагались продовольственные карточки. Только я достала из кармана карточки на перроне, где стоял ларёк, подбежал парень и выхватил их у меня, так наша семья осталась без карточек. Благо мама работала в колхозе, и за трудодни давали то муку, то зерно. Однажды мама собрала на колхозном поле немного гороха, так её председатель колхоза загнал в погреб и кидал в неё сверху кирпичами. Мне крикнули: «Мамку твою убивают!», и я помчалась туда. Вцепилась в него, только тогда он открыл погреб и выпустил её. Посадили его потом, много грехов было…

Гнилая картошка, лепёшки из лебеды, всякая съедобная трава – так и выжили в войну: голодные, раздетые, разутые…»

Валентина Александровна Кузнецова, с 1956 года работала на железнодорожной станции Красноуфимск, сначала – стрелочницей, потом – дежурной по станции. Ветеран труда, труженик тыла. С мужем воспитали двоих детей, подрастает трое правнуков.

«Было нас у мамы три брата и я. Папа ушёл на фронт в конце 1941 года, пришёл в 1946 году. Мне приходилось сидеть с младшим братом, а все остальные работали в колхозе. Выжили мы за счёт нашей кормилицы коровы. Ели и траву всякую, крапиву, лебеду, свёкольный лист. А как исполнилось мне 16 лет, уехала в Ревду – работала на заводе пробирщицей».

Эльбина Николаевна Меньшикова, 1931 года рождения, вся трудовая жизнь прошла на ст. Красноуфимск. Работала списчиком вагонов, до выхода на заслуженный отдых – в техконторе информатором. Воспитали с мужем двоих детей, у неё пятеро правнуков.

«Родители у меня были военными, поэтому мы переезжали с места на место. В школе я училась в разных городах. Когда началась война, меня родители отвезли к бабушке в Нижний Тагил. Потом мы переезжали в Днепропетровск, Харьков, Одессу, Казань. Сейчас пытаюсь восстановить события, но ничего не помню. Помню только, как, по-моему, в Одессе или Харькове пошли мы в кино и противовоздушная сирена заревела. Но мы кино досмотрели до конца. Вышли, а вокруг – всё разбито, как бомба не попала в кинотеатр – чудо нас спасло. Окна в нашей квартире постоянно были заклеены крест-накрест от бомбёжек.

Помню день Победы – шум за окном, крики, плач… Папа сразу убежал в свою воинскую часть – думал, что серьёзное… Мы выскочили на улицу, а там люди все радуются, обнимаются…»

Тамара Александровна Закорюкина. Всю жизнь проработала на ст. Красноуфимск ОАО «РЖД», сначала – стрелочницей, потом – дежурной по станции.

«Мама осталась с четвёркой нас: мал мала меньше, отца убили на войне. Помню, посадит нас всех в тележку, впряжётся и везёт на поля – собирать гнилую картошку. А уж какой травы мы только не переели – и вспоминать не хочется».

Иван Сергеевич Ганин, ветеран труда, более 30 лет проработал в Красноуфимском локомотивном депо. Труженик тыла.

«Войну я встретил пятиклассником со школьной сумкой в руках. Эту страшную весть услышал из единственного деревенского репродуктора. Один за другим уходили на фронт мои старшие братья. Отца на шестом десятке лет, инвалида, прошедшего германский плен Первой мировой войны, тоже призвали в трудовую армию. 12-летним мальчишкой взялся я за крестьянский труд. Работал в поле, на ферме, на тракторе и на лошадях. Пахал, сеял, убирал. Одним словом, выполнял любую работу. Мы, подростки, даже гордились, если нам поручали сложную работу. Работали от зари до зари, спать приходилось мало, грозный голос бригадира чуть свет поднимал нас. Бывали дни, когда мать, провожая на работу, делила лепёшку, испечённую с лебедой, политой своей слезой. Работали до изнеможения. Иногда не было сил умыться. Кое-чем перекусив, замертво валились с ног. А рано утром опять в поле. Но с какой гордостью мы отправляли первые обозы с хлебом! Сопровождали их самые достойные. Готовились, как на праздник. Конные повозки с красными флагами впереди с лозунгами «Хлеб – фронту», «Всё для Победы» тянулись на элеватор. Фактически весь хлеб, который так любовно выращивали, отдавали фронту. И так пять долгих лет. Без выходных, праздников круглый год: для фронта, во имя победы. Мы не сомневались, что победа придёт. И она пришла. Этот день я запомнил на всю жизнь. Был тёплый солнечный день. Мы, как и все эти годы, работали в поле. Две женщины возвращались из райцентра. Увидев нас, они побежали навстречу трактору с криками: «Мальчишки, война кончилась! Победа. » На душе было так радостно, но верилось с трудом. Хотелось бежать в деревню, чтобы самим услышать, но уезжать с поля нельзя: шла посевная. А это тоже фронт, тоже битва».

Валентин Афанасьевич Попонин, 1934 года рождения. Начинал трудовую деятельность в ремонтных цехах, затем – помощник машиниста тепловоза, машинист тепловоза, машинист электровоза. Более 30 лет отдал Красноуфимскому локомотивному депо. Ветеран труда, труженик тыла.

« В семье нас было пятеро детей. Отец — участник гражданской войны, кавалерист, был комиссаром, мать – учитель начальных классов. Семья наша много раз переезжала, так как отец получал назначения в совхозы. Во время одного из таких переездов в посёлке Дегтярка я и узнал о начале Великой Отечественной войны. Эта страшная весть пришла в посёлок по телефону (радио ещё не было). На этом детство наше закончилось. Пришлось помогать старшим во всех работах по выращиванию урожая. Хорошо помню один случай. Работая прицепщиком на тракторе ХТЗ, обнаружил трещину в оси и этим предотвратил большую аварию. Хорошо помню слова благодарности, которые услышал от тракториста, тоже мальчишки, только чуть постарше: «Ты спас меня от тюрьмы. Спасибо тебе». Такие были строгие времена. Была война.

После войны поступил в ремесленное училище, работа, служба в армии. В апреле 1958 года судьба привела меня на железную дорогу в локомотивное депо».

Подготовила Марина Стахеева

Автор благодарит Виктора Евгеньевича Кашина, хранителя музея Красноуфимского локомотивного депо и Тамару Александровну Закорюкину, председателя Совета ветеранов ст. Красноуфимск, за помощь в подготовке материала

Блокадный рецепт еды из лебеды: варишь, делаешь лепешки и жаришь на печке

6 февраля 2015 12:05 3

Читать еще:  Кулинария картошка запеченная в духовке

Вера Сергеевна прожила трудную, но яркую жизнь. Фото: Александр ГЛУЗ

РАБОТАЛИ МОЛЧА

За что мы уважаем этих людей, так это за то, что не сломить их ничем. Столько пережить и остаться оптимистом, в здравом уме и твердой памяти — дай Бог каждому. Веры Аккуратовой в начале февраля исполнится 92 года. Судьба, типичная для ее ровесниц. Молодость пришлась на войну. Блокаду пережила от начала и до конца. Испытала тяжкий труд, была дважды замужем, пережила недавнюю смерть дочери…

Пенсионерка рассказывает о своей жизни так ярко, будто все только вчера случилось.

— Несколько раз я оказывалась в шаге от смерти, — спокойно говорит Вера Сергеевна. — Но, видно, мне не суждено было умереть. В блокаду походила на старуху — кожа да кости. Как-то выжила.

А было Вере Сергеевне на начало войны всего девятнадцать. До июня 41-го работала билетным кассиром на железнодорожной станции в ста километрах от Ленинграда . Затем выучилась, стала дежурной.

Когда началась блокада, стала работать на Средней Рогатке. В районе современной площади Победы проходил второй рубеж обороны Ленинграда, а линия фронта была недалеко, за Пулковской горой. На станции загружали и разгружали вагоны с оружием, снарядами для защитников Ленинграда.

Жила в общежитии. До работы ходила пешком: два часа туда — два обратно. Хорошо, если иногда на грузовике подбросят. Трудились больше по ночам, когда фашисты не бомбили.

— Летние ночи короткие, — вспоминает Вера Сергеевна. — Час-два, и светло. Приходилось работать быстро и молча, чтобы немцы не услышали.

«ХОДИЛИ РЯДОМ С МЕРТВЕЦОМ»

У каждого была еще одна трудовая повинность — лес заготавливать. Посылали в Каменку. Норма — четыре кубометра в день на человека. Сначала дерево валишь, затем на метровые чурбачки распиливаешь. Грузишь на вагонетку и вдвоем ее везешь на пункт приема. Совершали по две ходки в день. Тяжелую мужскую работу тоже выполняли женщины. Голодному и холодному городу нужны были дрова.

— Чурки сырые, тяжелые, — вздыхает Вера Сергеевна.

Дедушка пожилой петербурженки воевал еще в Гражданскую. Фото: Александр ГЛУЗ

Однажды ей на ногу наехала вагонетка, сломала ступню. Из больницы на работу на станцию вышла, хотя кости еще не срослись. На лесозаготовках всем давали по бутылке водки, чтобы согреться. Женщины меняли ее у солдат на продукты. Однажды кто-то получил мешок неочищенного овса, из дома привез шлифовальный круг. Женщины первобытным способом, вручную, перемололи зерна. И сварили кашу.

— Вкуснее я в жизни ничего не ела, — улыбается Вера Сергеевна.

Положенную по карточке пайку Вера делила на две части: на утро и на вечер.

— Траву ели, — рассказывает ветеран. — Отпущу стрелочницу. Она пойдет, лебеды нарвет и мне принесет. А у нее двое детей было.

Вера Аккуратова делится рецептом приготовления еды из лебеды: варишь, делаешь лепешки — без соли, крупы или муки — и жаришь прямо на чугунной плите. С крапивой проще: бросаешь в кипяток — вот тебе и суп.

— Был момент — от голода встать не могла, — вспоминает Вера Сергеевна. — Ослабли ноги. Чудом выжила, честно скажу.

Желудок перестал переваривать пищу. Спас женщину дрожжевой суп в столовой, заработал желудок.

После такого уже, кажется, ничего не страшно. Когда умер начальник станции, обессиленные от голода служащие несколько дней ходили мимо мертвеца и не боялись. Потом положили на фанеру, волоком дотащили до Волковского кладбища. И похоронили в общей могиле.

Вера Аккуратова отработала на железной дороге четверть века.

— Очень любила свою работу, — вздыхает. — Но в жизни было столько бессонных ночей, вот здоровье и подорвалось. Иногда могла только на три часа уснуть. А как на службу идти, не выспавшись? Пришлось потом поменять работу.

ИЗ РОДДОМА В ДЕНЬ ПОБЕДЫ

С первым мужем познакомилась во время войны. В Вырице стояли воинские части, там парень и служил. Как-то пошел он к знаменитому отцу Серафиму.

— Вернешься с войны живым-здоровым и невредимым, — напророчил мудрый старец. И как в воду глядел. Ни царапинки солдат не получил, вернулся к Вере.

Дочь родилась за несколько дней до окончания войны — 1 мая 1945 года, а из роддома мамочку выписали 9 мая, в День Победы.

Муж устроился шофером на парфюмерную фабрику. Но пристрастился к выпивке, и через восемь лет супруги развелись.

Второй муж работал инженером. Тогда Вера Сергеевна и стала Аккуратовой. Супруг умер уже давно. А дочь Танечка ушла из жизни в 2007-м. Она работала на вредном производстве. Видимо, это ее и сгубило. Вера Сергеевна осталась одна. Ну как одна — стали к ней захаживать «родственники».

Ее дочь Таня долго, четверть века, жила в гражданском браке с мужчиной в его квартире в Пушкине . Не расписывались, потому что не видели необходимости. И так хорошо вместе. Да еще шутили: зачем идти в загс, ведь фамилии … одинаковые, все равно что муж и жена. У Юрия были сын и дочь, они стали звать Таню мамой.

Дочь, Надежда, выросла, вышла замуж. Сначала уехала с супругом, потом вернулась без мужа, но со взрослой дочерью Юлей.

В 2003 году Юрий умер, а Татьяна уехала жить к матери, где и была прописана.

После смерти Татьяны Надежда и Юля заезжали время от времени к Вере Сергеевне. Хоть и не родные по крови, все же вроде не чужие. Вот и навещали «родственницу».

— Чаще приезжала Юля, — рассказывает блокадница. — Она называла меня бабушкой, привозила продукты, да я отказывалась: мне ничего не нужно.

СУД ДА ДЕЛО

Чуть не задушили подушкой

Вера Сергеевна решила занять себя работой. Стала вновь ездить на огород под Петербургом . Еще в прошлом году запросто могла с утра пораньше отправиться, а вернуться только вечером.

И вот однажды вечером, в 2010 году, вернулась домой. Только собралась лечь спать… Телефонный звонок.

— Это Надя, можно зайти? Я рядом…

Надежда объяснила, что загулялась с подружкой, домой ехать не на чем и не на что, пустите переночевать. После долгих переговоров Аккуратова, хотя очень не хотела, но пустила. Надежда попросила выпить.

— Просыпаюсь, а она надо мной с подушкой стоит! — с содроганием вспоминает Вера Сергеевна. — И давай меня душить! Думала, от страха умру. Но я сопротивлялась, как могла.

Женщина потянулась к Вере Сергеевне руками, палец случайно соскользнул блокаднице в рот… И Вера Сергеевна его укусила — от души. Протезы не подвели, вся кровать была забрызгана кровью.

Надежда побежала в ванную, а напуганная пенсионерка — к соседям:

В семь утра люди уже вставали на работу, быстро вызвали полицию. Разбирательство шло долго, суд переносили, если обвиняемая брала больничный. Решение вынесли лишь в ноябре 2011 года. Надежде дали условный срок и обязали заплатить пятьдесят тысяч — моральный ущерб и за сломанный протез.

— Я денег никаких не хотела, только мечтала, чтобы ее посадили, — не скрывает Аккуратова.

Как она считает, Надежда решила заполучить ее квартиру, оттого и обхаживала. Или, наоборот, обозлилась, узнав, что квартира отписана другим.

Сейчас у Аккуратовой забота — деньги получить. Решение суда долго пылилось в архиве, и лишь недавно его нашли и отправили приставам к исполнению. Но у Надежды нет денег, чтобы заплатить: женщина сидит дома с внуком, работает дочь, мама ребенка. На счет пенсионерки пришла всего тысяча рублей. В службе судебных приставов уверяют, что скоро должно быть больше.

— Надежда платит каждый месяц начиная с октября, — пояснили «Комсомолке» в службе приставов. — Сначала по пятьсот рублей, сейчас по тысяче. В январе заплатила дважды. Квитанции об оплате фотографирует и присылает. Но деньги сначала попадают на промежуточный счет. В ближайшее время Вера Аккуратова должна получить тысяч семь.

Корреспондент «Комсомольской правды» позвонил и «душительнице».

Та с ходу принялась плакать.

— Да зачем мне ее было убивать! Я же знала, что квартира мне не достанется, — проговорила женщина. — Они раздули эту историю…

— Но что-то же все-таки было! У вас была подушка, руку вам прокусили. Расскажите вашу версию, — предложили мы

— Не могу, — плачет. — Я уже достаточно наказана. Мечтаю забыть об этом поскорее. Когда был суд, я заняла пятьдесят тысяч и дважды предлагала ей деньги — она отказалась. А сейчас денег нет, расплачиваюсь, как могу.

Хлеб, каким мы его помним

Мы, дети семидесятых – восьмидесятых, очень любили хлеб. Не в том смысле, что мы любили его есть, потому что жили плохо, голодно, и хлеб спасал наши юные организмы от недостатка калорий. Мы его любили вообще. Как идею, как символ, как что-то очень важное, незыблемое и прекрасное.

Мы ведь росли на фильмах про войну, на рассказах деда о том, как мамка пекла ему и еще семи его братьям лепешки из лебеды, на бабушкином укоризненном взгляде, когда недоеденная корочка отправлялась в мусор. А ещё бабушка всегда сгребала хлебные крошки со стола в горсть и одним скупым движением отправляла их в рот.

Читать еще:  Минтай с морковью и луком на сковороде

Мы уважали хлеб. Бравировали, конечно, кидаясь горбушками в школьной столовой. Но это был как раз именно элемент богоборчества. Страшное преступление, за которое, заметь нас кто из взрослых, последовала бы немедленная расплата. Да и самим нам после содеянного было невыносимо стыдно. Ведь это же – хлеб. Это же труд многих людей и спасение других многих людей от голода.

В общем, мы любили хлеб. Нас научили его любить, и мы пронесли эту любовь, это уважение, этот почти религиозный трепет через всю нашу жизнь.

Итак, мама отправила тебя в булочную. Выдала авоську, 30 копеек мелочью и ценные указания. А также строго-настрого наказала сдачу не тратить, по улицам не шляться и донести покупку до дома в целости и сохранности, желательно к ужину.

А дальше начинается приключение. Ты заходишь в булочную, пробираешься к хлебным полкам, берёшь (ну, ты взрослый солидный человек и всё уже давно умеешь делать в свои шесть лет) двухзубцовую вилочку, привязанную бечевой к вбитому в стеллаж гвоздику, и начинаешь проверять хлеб на свежесть. Тут помял, тут прижал, тут осторожно (чтобы никто не видел) потыкал, и принял решение – нужно брать. Правда мама наказала только батон и ничего кроме батона – но у тебя целых 30 копеек, а двушку ты нашёл только что под кассой. И значит 10 копеек у тебя – «лишние», и ты можешь потратить на свежую, сладкую невыносимо сдобную булочку с изюмом. Берём? Ну, конечно же берём.

Булочка съедается прямо на крыльце, потому что невозможно терпеть ни секунды, а потом ты бредёшь домой, загребая валенками снег и как-то незаметно для себя кусаешь батон за краешек. На морозе он такой ароматный, такой тугой, такой немножечко сладкий. И ты отрываешь зубами еще кусочек – крооошечный, чтобы мама не заметила. И потом ещё один. И ещё.

«И это всё» ? – всплеснёт мама руками, когда ты, краснея, протянешь ей авоську с печальным хлебным огрызком. И рассмеётся.- «Ну, ладно. У соседки перехвачу. Но чтоб больше ни-ни».

И ты стоишь довольный, счастливый и безумно влюблённый в маму, соседку и саму жизнь.

Хлеб чёрный кирпичиком (буханкой) по 12 копеек

Можно было взять половинку или четвертинку. Был этот хлеб чуть кислым, с нереально вкусной шершавой корочкой. И не было ничего лучше, чем отхватить горбушку, посыпать ее крупной солью и быстро схомячить.

Хлеб бородинский по 14 копеек

С кориандром, поэтому на любителя. Кого-то хлебом не корми (простите за дурацкий каламбур) – дай пожевать этого терпкого пахучего хлебушка, а кто-то нос от него воротил, потому что непонятно с чем это вообще можно есть.

Хлеб серый краюшкой по 14 копеек

Пресный, немного рыхлый и такой… добрый что ли. Очень хорош он был с мамиными щами, борщами и просто с маслом. Причём на масло тоже не мешало бы посолить.

Хлеб белый буханкой – 20 копеек

Мы помним обычный, желтоватый на разломе, чуть солоноватый на вкус белый кирпичик. Отличные с ним получались масляно-сырные бутерброды, надо отметить. А старшие товарищи напомнили нам еще о существовании еще одного белого кирпичика, который состоял из четырёх сегментов-булочек. Можно было его не резать, а просто ломать.

Батон белый по 22 копейки

Белый по 22 копейки – самый батонистый батон нашего детства. Был в наличии всегда и употреблялся сам по себе, с маслом, с колбасой, с макаронами (а как же), с вареньем и с сахаром. Вы кстати, помните, что когда дома не было сладкого (вот даже завалящего вареньица не осталось), можно было запросто отрезать кус батона, густо посыпать его сахарным песком, и вкуснотищааа !

Батон московский по 25 копеек

Сладковатый, нежный, почти сдобный. Потрясающ был с молоком. Вот так с утра берёшь бидончик, бежишь за молоком, по дороге залетаешь в булочную – а там только что хлеб свежий привезли… Дальше можно не рассказывать. Старшие товарищи говорят, что в начале 70-х из провинции приезжали за этими батонами и везли их домой мешками вместо лакомства.

Французская булка по 6 копеек

Где она? Где она – эта приятная на вид белотелая с хрустящим рёбрышком посередине булка? Куда вы её дели, супостаты! Это ж было чудо советской хлебобулочной промышленности. Ее можно было резать на маленькие бутербродики, а можно было просто от её белого тугого бочка отщипывать кусочки и наслаждаться её безупречным вкусом.

Рогалик по 4 копейки

А рогалик где? Он был так «пушист» и нежен! Он так податливо расслаивался и так бессовестно таял во рту, что невозможно было его разделить с кем-то ещё. «Я твой, я твой»! – шептал он, стоило взять его в руки. Где рогалик, спрашиваем мы? Ваши многочисленные круассаны конечно хороши, но они лишь слабое подобие нашего рогалика.

Маленькие круглые булочки по 3 копейки штука

А еще они же продавались в целлофановом «чулке» по пять штук в ряд. Надеемся, что память нам не изменила, и всё таки по пять штук, а не по три. В общем, это были довольно обычные пресные белые булочки, но в них имелся заморский шик. И эта несоветская упаковка, и размер – тоже, будем честны, не имперский – всё это возводило трёхкопеечные булочки в разряд роскоши.

Булочки сдобные по 9 копеек и булочки с изюмом по 10 копеек

Должны быть непременно свежие. Если чуть подсохнут – превращаются в сдобный сухарь. Правда, были любители именно подсохшей сдобы, но мы к ним не относимся. Мы с восторгом вспоминаем ещё тёплые, нежнейшие, воздушнейшие, сытнейшие булочки.

Баранки – 4 копейки штука

Обычные баранки, баранки с маком. Они же бублики. Само собой есть их полагалось с молоком, или с киселём. Ну, с домашним компотом на крайний случай.

Калачи – большие, мягкие, такие, что хотелось возле них в благоговении замереть на секундочку, чтобы потом взять нож и их порезать на крупные, сытные хлебные ломти. Калачи, кстати, во всех подряд булочных не продавались. Нужно было знать места.

И конечно же сушки

Сушки обычные и сдобные. Сушки с маком. Розовые сушки с добавкой ягодного сиропа. Сушки круглые, и сушки овальные. Сушки имелись в каждом советском доме. Вешали их гирляндой куда-нибудь на кухню под окно, и оттуда отламывали по одной и с наслаждением грызли. Стоили сушки, кстати, довольно дорого – где-то по рублю килограмм. Но на рубль их можно было купить целую гору.

Кстати, цены могут разнИться, поскольку были поясными, ассортимент практически одинаков.

Мне кажется, что тот хлеб был гораздо вкуснее, он был настоящим. Возможно возраст. ну, типа, трава зеленее и девки моложе. Но нормального ржаного сейчас не купить, говорят изменили рецептуру, а жаль.

Блокадный рецепт еды из лебеды: варишь, делаешь лепешки и жаришь на печке

6 февраля 2015 12:05 3

Вера Сергеевна прожила трудную, но яркую жизнь. Фото: Александр ГЛУЗ

РАБОТАЛИ МОЛЧА

За что мы уважаем этих людей, так это за то, что не сломить их ничем. Столько пережить и остаться оптимистом, в здравом уме и твердой памяти — дай Бог каждому. Веры Аккуратовой в начале февраля исполнится 92 года. Судьба, типичная для ее ровесниц. Молодость пришлась на войну. Блокаду пережила от начала и до конца. Испытала тяжкий труд, была дважды замужем, пережила недавнюю смерть дочери…

Пенсионерка рассказывает о своей жизни так ярко, будто все только вчера случилось.

— Несколько раз я оказывалась в шаге от смерти, — спокойно говорит Вера Сергеевна. — Но, видно, мне не суждено было умереть. В блокаду походила на старуху — кожа да кости. Как-то выжила.

А было Вере Сергеевне на начало войны всего девятнадцать. До июня 41-го работала билетным кассиром на железнодорожной станции в ста километрах от Ленинграда . Затем выучилась, стала дежурной.

Когда началась блокада, стала работать на Средней Рогатке. В районе современной площади Победы проходил второй рубеж обороны Ленинграда, а линия фронта была недалеко, за Пулковской горой. На станции загружали и разгружали вагоны с оружием, снарядами для защитников Ленинграда.

Жила в общежитии. До работы ходила пешком: два часа туда — два обратно. Хорошо, если иногда на грузовике подбросят. Трудились больше по ночам, когда фашисты не бомбили.

— Летние ночи короткие, — вспоминает Вера Сергеевна. — Час-два, и светло. Приходилось работать быстро и молча, чтобы немцы не услышали.

«ХОДИЛИ РЯДОМ С МЕРТВЕЦОМ»

У каждого была еще одна трудовая повинность — лес заготавливать. Посылали в Каменку. Норма — четыре кубометра в день на человека. Сначала дерево валишь, затем на метровые чурбачки распиливаешь. Грузишь на вагонетку и вдвоем ее везешь на пункт приема. Совершали по две ходки в день. Тяжелую мужскую работу тоже выполняли женщины. Голодному и холодному городу нужны были дрова.

— Чурки сырые, тяжелые, — вздыхает Вера Сергеевна.

Дедушка пожилой петербурженки воевал еще в Гражданскую. Фото: Александр ГЛУЗ

Читать еще:  Куличи на Пасху

Однажды ей на ногу наехала вагонетка, сломала ступню. Из больницы на работу на станцию вышла, хотя кости еще не срослись. На лесозаготовках всем давали по бутылке водки, чтобы согреться. Женщины меняли ее у солдат на продукты. Однажды кто-то получил мешок неочищенного овса, из дома привез шлифовальный круг. Женщины первобытным способом, вручную, перемололи зерна. И сварили кашу.

— Вкуснее я в жизни ничего не ела, — улыбается Вера Сергеевна.

Положенную по карточке пайку Вера делила на две части: на утро и на вечер.

— Траву ели, — рассказывает ветеран. — Отпущу стрелочницу. Она пойдет, лебеды нарвет и мне принесет. А у нее двое детей было.

Вера Аккуратова делится рецептом приготовления еды из лебеды: варишь, делаешь лепешки — без соли, крупы или муки — и жаришь прямо на чугунной плите. С крапивой проще: бросаешь в кипяток — вот тебе и суп.

— Был момент — от голода встать не могла, — вспоминает Вера Сергеевна. — Ослабли ноги. Чудом выжила, честно скажу.

Желудок перестал переваривать пищу. Спас женщину дрожжевой суп в столовой, заработал желудок.

После такого уже, кажется, ничего не страшно. Когда умер начальник станции, обессиленные от голода служащие несколько дней ходили мимо мертвеца и не боялись. Потом положили на фанеру, волоком дотащили до Волковского кладбища. И похоронили в общей могиле.

Вера Аккуратова отработала на железной дороге четверть века.

— Очень любила свою работу, — вздыхает. — Но в жизни было столько бессонных ночей, вот здоровье и подорвалось. Иногда могла только на три часа уснуть. А как на службу идти, не выспавшись? Пришлось потом поменять работу.

ИЗ РОДДОМА В ДЕНЬ ПОБЕДЫ

С первым мужем познакомилась во время войны. В Вырице стояли воинские части, там парень и служил. Как-то пошел он к знаменитому отцу Серафиму.

— Вернешься с войны живым-здоровым и невредимым, — напророчил мудрый старец. И как в воду глядел. Ни царапинки солдат не получил, вернулся к Вере.

Дочь родилась за несколько дней до окончания войны — 1 мая 1945 года, а из роддома мамочку выписали 9 мая, в День Победы.

Муж устроился шофером на парфюмерную фабрику. Но пристрастился к выпивке, и через восемь лет супруги развелись.

Второй муж работал инженером. Тогда Вера Сергеевна и стала Аккуратовой. Супруг умер уже давно. А дочь Танечка ушла из жизни в 2007-м. Она работала на вредном производстве. Видимо, это ее и сгубило. Вера Сергеевна осталась одна. Ну как одна — стали к ней захаживать «родственники».

Ее дочь Таня долго, четверть века, жила в гражданском браке с мужчиной в его квартире в Пушкине . Не расписывались, потому что не видели необходимости. И так хорошо вместе. Да еще шутили: зачем идти в загс, ведь фамилии … одинаковые, все равно что муж и жена. У Юрия были сын и дочь, они стали звать Таню мамой.

Дочь, Надежда, выросла, вышла замуж. Сначала уехала с супругом, потом вернулась без мужа, но со взрослой дочерью Юлей.

В 2003 году Юрий умер, а Татьяна уехала жить к матери, где и была прописана.

После смерти Татьяны Надежда и Юля заезжали время от времени к Вере Сергеевне. Хоть и не родные по крови, все же вроде не чужие. Вот и навещали «родственницу».

— Чаще приезжала Юля, — рассказывает блокадница. — Она называла меня бабушкой, привозила продукты, да я отказывалась: мне ничего не нужно.

СУД ДА ДЕЛО

Чуть не задушили подушкой

Вера Сергеевна решила занять себя работой. Стала вновь ездить на огород под Петербургом . Еще в прошлом году запросто могла с утра пораньше отправиться, а вернуться только вечером.

И вот однажды вечером, в 2010 году, вернулась домой. Только собралась лечь спать… Телефонный звонок.

— Это Надя, можно зайти? Я рядом…

Надежда объяснила, что загулялась с подружкой, домой ехать не на чем и не на что, пустите переночевать. После долгих переговоров Аккуратова, хотя очень не хотела, но пустила. Надежда попросила выпить.

— Просыпаюсь, а она надо мной с подушкой стоит! — с содроганием вспоминает Вера Сергеевна. — И давай меня душить! Думала, от страха умру. Но я сопротивлялась, как могла.

Женщина потянулась к Вере Сергеевне руками, палец случайно соскользнул блокаднице в рот… И Вера Сергеевна его укусила — от души. Протезы не подвели, вся кровать была забрызгана кровью.

Надежда побежала в ванную, а напуганная пенсионерка — к соседям:

В семь утра люди уже вставали на работу, быстро вызвали полицию. Разбирательство шло долго, суд переносили, если обвиняемая брала больничный. Решение вынесли лишь в ноябре 2011 года. Надежде дали условный срок и обязали заплатить пятьдесят тысяч — моральный ущерб и за сломанный протез.

— Я денег никаких не хотела, только мечтала, чтобы ее посадили, — не скрывает Аккуратова.

Как она считает, Надежда решила заполучить ее квартиру, оттого и обхаживала. Или, наоборот, обозлилась, узнав, что квартира отписана другим.

Сейчас у Аккуратовой забота — деньги получить. Решение суда долго пылилось в архиве, и лишь недавно его нашли и отправили приставам к исполнению. Но у Надежды нет денег, чтобы заплатить: женщина сидит дома с внуком, работает дочь, мама ребенка. На счет пенсионерки пришла всего тысяча рублей. В службе судебных приставов уверяют, что скоро должно быть больше.

— Надежда платит каждый месяц начиная с октября, — пояснили «Комсомолке» в службе приставов. — Сначала по пятьсот рублей, сейчас по тысяче. В январе заплатила дважды. Квитанции об оплате фотографирует и присылает. Но деньги сначала попадают на промежуточный счет. В ближайшее время Вера Аккуратова должна получить тысяч семь.

Корреспондент «Комсомольской правды» позвонил и «душительнице».

Та с ходу принялась плакать.

— Да зачем мне ее было убивать! Я же знала, что квартира мне не достанется, — проговорила женщина. — Они раздули эту историю…

— Но что-то же все-таки было! У вас была подушка, руку вам прокусили. Расскажите вашу версию, — предложили мы

— Не могу, — плачет. — Я уже достаточно наказана. Мечтаю забыть об этом поскорее. Когда был суд, я заняла пятьдесят тысяч и дважды предлагала ей деньги — она отказалась. А сейчас денег нет, расплачиваюсь, как могу.

По волнам нашей памяти: про тот самый советский хлеб

В СССР был культ хлеба. Любовь к нему нам прививали начиная с детского сада. А нашим родителям, повидавшим войну, и прививать не надо было — они знали его ценность не по наслышке. А еще в советское время можно было хлеб купить даже не теплым — горячим. Хоть нынешние диетологи и утверждают, что хлеб и булка с пылу-жару не так полезны, как остывший продукт, вкус и запах его, который распространялся на весь магазин, забыть невозможно. Идешь домой и надкусываешь его, знаешь что мама ругать опять будет, но не в силах устоять.

Мы, дети семидесятых – восьмидесятых, очень любили хлеб. Не в том смысле, что мы любили его есть, потому что жили плохо, голодно, и хлеб спасал наши юные организмы от недостатка калорий. Мы его любили вообще. Как идею, как символ, как что-то очень важное, незыблемое и прекрасное…

Мы уважали хлеб. Бравировали, конечно, кидаясь горбушками в школьной столовой. Но это был как раз именно элемент богоборчества. Страшное преступление, за которое, заметь нас кто из взрослых, последовала бы немедленная расплата. Да и самим нам после содеянного было невыносимо стыдно. Ведь это же – хлеб. Это же труд многих людей и спасение других многих людей от голода.

Итак, мама отправила тебя в булочную. Выдала авоську, 30 копеек мелочью и ценные указания. А также строго-настрого наказала сдачу не тратить, по улицам не шляться и донести покупку до дома в целости и сохранности, желательно к ужину.

Булочка съедается прямо на крыльце, потому что невозможно терпеть ни секунды, а потом ты бредёшь домой, загребая валенками снег и как-то незаметно для себя кусаешь батон за краешек. На морозе он такой ароматный, такой тугой, такой немножечко сладкий. И ты отрываешь зубами еще кусочек – крооошечный, чтобы мама не заметила. И потом ещё один. И ещё.

И ты стоишь довольный, счастливый и безумно влюблённый в маму, соседку и саму жизнь.

Хлеб чёрный кирпичиком (буханкой) по 12 копеек

Хлеб бородинский по 14 копеек

Хлеб серый краюшкой по 14 копеек

Хлеб белый буханкой – 20 копеек

Батон белый по 22 копейки

Батон московский по 25 копеек

Французская булка по 6 копеек

Рогалик по 4 копейки

Маленькие круглые булочки по 3 копейки штука

Булочки сдобные по 9 копеек и булочки с изюмом по 10 копеек

Баранки – 4 копейки штука

И конечно же сушки

Мне кажется, что тот хлеб был гораздо вкуснее, он был настоящим. Возможно возраст… ну, типа, трава зеленее и девки моложе. Но нормального ржаного сейчас не купить, говорят изменили рецептуру, а жаль…

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector